Захар Прилепин: «За счет китайцев я так и не разбогател» | Коперніканський переворот

 В каком ряду вам приятнее находиться – Проханов-Лимонов-Прилепин или Улицкая-Пелевин-Прилепин?

Кажется, в Барнауле делали читательский опрос, где определяли лучших писателей России. Улицкая, Пелевин и я получили по 4% голосов, я оказался с ними в одном ряду. Правда, нас обогнали Донцова и Маринина, они набрали по 10%. С другой стороны, я нахожусь в ряду Проханова и Лимонова, я радуюсь этому, хотя и не достиг того уровня, чтобы стоять с ними через запятую. Они прожили огромную, честную, страшную жизнь, а я ее только начал. Недавно весь интернет обошел стих, где обыгрывается тема – какая у нас бездарная литература. И я там нахожусь в следующей тройке: Прилепин-Глуховский-Минаев. Меня поставили в ряд смазливых мальчиков. Поэтому видите, меня помещают в любой раствор.

Однажды вы писали, что некоторые романы Лимонова и Проханова провальные, потому что писатели поставили политические задачи выше литературных. Как вы отслеживаете меру политичности в себе, когда работаете над текстом?

Это происходит на уровне слуха, конечно. Публицистика, безусловно, враг литературы. Я стараюсь, чтобы никакой публицистики, однозначности высказываний у героев не было. Я вообще стараюсь в текст не пускать даже упоминаний «Ельцин, Горбачев, Путин», этого не будет никогда. Потому что для меня это какие-то вредоносные грибки, они разъедают любой художественный текст.

Ваше описание чеченских женщин – что им и война не страшна, они сытые, с усами и некрасивые – это исключительно литературное?
Это не публицистика и даже не литературное, это правда. Они стояли на рынках толстые, довольные, не было ощущения, что беженки. Это просто мое человеческое восприятие, ни капельки идеологии в это не вкладывалось. Это сейчас некоторые чеченцы богатые и даже сытые, но в 1996 году это была разрушенная страна. Это вовсе не означает, что «хорошо, что воевали». Ужасно, что делали с прекрасным городом. Грозный был такой же красивый, как и Киев, а превратили его в руины.

Я понимаю, почему вы поехали на войну в Чечню впервые, но что заставило быть там во второй раз? Как вы жили со словами «зачистка», «боевики»?
Это не слова, я эти самые зачистки организовывал. Я бы попал туда и в третий, и в пятый раз – если бы не уволился из ОМОНа, ездил бы. Вот сидит моя жена, она не даст соврать. Через месяц опять хотел поехать, но случился семейный скандал. Это была работа.

В романе «Санькя» я все ждала, что главный герой вот-вот произнесет монолог, где все объяснит. Но он всем вокруг предоставляет возможность говорить, а сам молчит. Почему?
Ничего в моих книжках случайного нет. Как говорит Алексей Иванов, «в моих книжках все не как получается, а как я хочу». Это же я могу отнести на свой счет, я пишу преднамеренно. Санькя молчит, потому что все нацболы мало говорят. Они не могут произносить длинных тирад. Это я сам могу разговаривать по 15 минут или Лимонов, а нацболы произносят 15-20 слов, потому что истина или не истина – для них это не важно. Их правда им ясна, и они не считают нужным ее озвучивать.

Вам очень хорошо даются сцены нежности и любви.
Многие говорят, что они написаны сентиментально, пошло и омерзительно.

Не думали написать обычную человеческую историю любви, где все конфликты будут в психологической плоскости?
У меня есть такие рассказы в книжке «Ботинки, полные горячей водки». Политика и война меня интересуют только в том смысле, что они обостряют обычные человеческие реакции. Для меня это фон, я не политизированный человек, не милитаризированный. Для меня человеческое – прежде всего, и я буду все больше об этом писать.

В романе «Патологии» собака Дэзи единственная из своры псов терзает кошку, попавшую в капкан. Главный герой ее за это начинает уважать и угощает колбасой. Это противно моей природе, но так написано, что начинаешь соглашаться. В этом и есть секрет Прилепина?
Вы верно сформулировали. Наверное, это так. Не только Новодворская, но и Архангельский, Каспаров, очень многие другие люди диаметрально противоположных взглядов соглашаются с этим. И девушки, которые ненавидят зверизм и мужской эгоизм, и мужчины, которые ненавидят сентиментальность, иногда нормально реагируют на мои тексты. Я пишу, как мне надо, но это не значит, что я разобрал будильник и собрал его заново. С точки зрения психологии результат мне будет непонятен. Это по большому счету не проповедь, а исповедь.

Вы любите простые вещи – собаку, жену, детей, Родину. Но сейчас же время синтетических субкультур, где все завязано на блестящих пространных поверхностях, креативе. Значит, все они неправы?
Я вообще про них ничего не знаю, какая культура у хипстеров, например. Любой человек рано или поздно будет стремиться к простоте, к последним истинам. Все мы в юности переходили через такие периоды, я всю юность общался с музыкантами, это был нонконформизм и пренебрежение к людям, которые не знают этой музыки. Как Козлов когда-то говорил: «Всех, кто не любил джаз, мы воспринимали как полных уродов». Но потом начинаешь понимать, что некоторые вещи действительно самые главные. Это земля твоя и дети, почва, это судьба твоя – то, что не разрушить.

Как вы восприняли телевизионную картинку «Путин и Медведев на отдыхе играют в теннис»?
Я не слежу за их жизнедеятельностью, поэтому не реагирую. Меня воспринимают как политически ангажированного, а я не слежу за политикой. Я не читаю блог Медведева. Это какое-то мелкое, вялое копошение, которое мы наделяем паразитарными смыслами. Мы думаем, что там следует искать смыслы. Проханов в этом гений. Он считает, что Путин и Медведев наделены мифическим значением, нейро-пиар-технологиями. Черт знает что, связанное с сионистским заговором, и с масонским, и с философией. А там ничего нету, они просто пришли и поцеловали мальчика, поиграли в бадминтон. И ничего за десять лет не изменилось.

Вас интересует судьба книг, изданных за рубежом? Я имею в виду не только продажи, но и мнение читателей.
Я не собираю рецензии, не перевожу их, мне все равно, как там отреагируют на книгу. Чтобы этим интересоваться, нужно жить во Франции, в Польше или Китае, чтобы понимать, чего люди ждут, что им не нравится. Я должен понимать физиологию этих людей. А я ее не понимаю. Зарубежная история моих книг интересует меня с точки зрения продаж. Я не смогу ориентироваться на этого читателя. И потом, я сейчас много езжу по зарубежам, и у каждой страны свое восприятие России.

Во Франции любимое блюдо – плохие новости из России. Я должен говорить там, что мы все несчастные, поломанные, у меня чеченский синдром, Россия – тоталитаризм, это для французов хорошо, они оживляются. Если я говорю: «Я себя прекрасно чувствую, русские любят воевать, Россия встанет с колен и всем устроит свистопляску», французы начинают напряженно кусать ногти.

В Польше совсем другое, там понимают, что такое Россия. Это огромный зверь рядом, который всегда может протянуть свою лапу и случайно сломать какую-нибудь конечность полякам. В Америке вообще не знают, что такое Россия, и можно рассказывать сказки, в Китае – запрос на героику. Там очень популярна «А зори здесь тихие» Васильева, «Как закалялась сталь» Островского. Правда, за счет китайцев я так и не разбогател, заплатили какие-то копейки. Они очень бережно относятся к своей валюте.

В какой же стране, кроме России, вам комфортно?
Мне хорошо в Америке. Это самая удобная для жизни страна. Как говорил Бродский, «земля везде тверда, рекомендую США». Отличная страна, мне хорошо жилось на Юге в маленьких городках, с бензоколонками, злыми американскими бабушками и добрыми полицейскими, дико нравилось. Мне очень нравилось в Париже. Но однажды я гулял ночью и вдруг увидел собор Парижской Богоматери. Он ночью показался таким, каким должен быть – со страшными горгульями, уходящий ввысь, пугающий. Мне это пришлось дико не по душе. Но потом я прошелся дальше по Парижу и встретил группу уличных музыкантов. Я их попросил, пьяный: «Гив ми гитар». И начал орать песню «Она не вышла замуж за хромого араба». Потом поднял свои пьяные глаза и увидел, что вокруг меня одни арабы, человек 15. Они спрашивают: «Вот зыс сонг ебаут?» Я говорю – про русскую девушку. «Не-е-ет, про арабов», – догадались они. Этот город всегда влюбляет в себя русских, и каждый из них говорит: «Это мой Париж», но Париж никогда не скажет: «Это мой русский». Париж равнодушный. Я, конечно, самозабвенно ходил по Парижу в кафе, где сидел мой любимый писатель Гайто Газданов. К местам, где жил Лимонов, где сидел Хемингуэй, ходил Генри Миллер.

Если будут продолжаться преследования, срывы встреч и митингов несогласных, вы будете продолжать биться лбом по всей России или покинете страну?
Мы каждый день бьемся лбом. Я-то человек мало страдающий, а вот Лимонов – человек многострадающий, но он тоже не поедет никуда. И большинство нацболов никуда не поедет. Никто никуда не поедет. Будем жить в нашей стране, пока что-то не случится либо с ней, либо с нами.